кухня

Представим себе: горит трава - вот вот вспыхнет лесной пожар. Некто хватает ведро и начинает заливать огонь. Молодец? А теперь на секунду задумаемся и спросим: а что у него в ведре? Вода? Бензин? Или кислота? Что будет нашим следующим шагом: вернёмся к своим привычным делам, будем тушить еще больший пожар, спасаться от ядовитой тучи или хоронить отравленную почву?

Да, есть национальные проблемы в России. Но решать их надо так, чтобы в будущем не пришлось разгребать более сложные проблемы

http://www.rferl.org/listen/ondemand/bd/br/default.asp - шукаць у запісах 20:00

задержали вчера 22 человека, которые шли со свечками вечером 9 мая к Монументу Победы - почтить память погибших

Настрой: сорри за мой французский

Выходим из поезда в Ветрино (это такой поселок под Полоцком).
-Где тут Аптечный переулок? - спрашиваем у местных
-Аптека там, а где переулок не знаю. А кто вам нужен?
- К.
- А, это прямо направо и еще раз направо.

Приятно чувствовать себя роднёй Важного Человека - бывшего главврача местной больницы.

Дядюшке 76. Слепой. Живет хорошо: в частном доме природный газ (таких в Ветрино всего двое), газовый котел отопления, электронагреватель воды на кухне, душевая кабина. Не благодаря власти, а благодаря сыну.

Дядюшка задаёт вопросы: "А так ли нужно было срочно строить Национальную библиотеку? А так ли нужно срочно реконструировать площадь Независимости?" ... Вобщем, начичнали мы с отчетов о семьях, а закончила я - рассказом о палаточном городке.

Просто дядюшка - главврач, и он понимает, что такое - решать, куда вложить ограниченные ресурсы: то ли на премию врачам, то ли на новое оборудование

"откинувшийся с крытки"

Оказывается, в ЖЖ не было комьюнити, посвященного велосипедам! Минским велосипедам!
И вот моя коллега его создала!
Brefil, michas_barada, miram, кто там еще - да-лу-чай-цесь minsk_by_bike

наверное, наверняка даже - утебя есть эта цитата: "Если тебя ударят в правую щеку, подставь левую, уйди вбок и бей снизу" (или как там модернизирована древняя мудрость). И ты не замечаешь, как учишься делать это - подставлять вторую щеку, молиться за обижающих и благословлять проклинающих - когда говоришь по-белорусски, носишь красно-белый значок, читаешь Конституцию - учишься побеждать мирным, ненасильственным путем, учишься видеть не противников, а обманутых людей.

Калі ад тэленавінаў сьнег выпадае ў асадак,
хоць мала хто сумняваўся ў прагнозах на гэты конт;
калі мэтрапалітэн працуе безь перасадак,
а нехта па тэлевізары ратуе ўласны азадак
з экрана ля дому з надпісам HORIZONT;

калі шмат тысяч мабільнікаў разам лічаць гадзіны,
тым болей ад іх на плошчы ніякай іншай карысьці -
стаяць і чакаць свабоды, бо выбар цяпер адзіны,
у велькім і бардза пажондным - хто б там ні трындзеў! - таварыстве;

абуць на тры пары шкарпэтак цяплейшыя боты,
на злосьць халоднай вайне й атмасфэрнаму фронту,
бо выбар цяпер адзіны - стаяць і чакаць свабоды -
ад лесьвіцы ў стылі ампір да самага HORIZONTу.

Андрэй Хадановіч

ereni

Андрэй Хаданович

Булочка

Татьяна Луговская

Андрэй Хадановіч

ЭПИЛОГ.
15 апреля.
Ледяное стало б теплым, а горячее –остыло
В компромиссах перемирий к окончанию войны
Белым флагом с голубиной лапкой над сплошной могилой,
Если б не было нам смерти и весны…
А.Непомнящий.

Вчера над Минском весь день были тучи, а воздух всё же потеплел. Весна потихоньку отвоёвывает позиции.
Поздно вечером вместе с тем человеком, чьё имя я твердила в белом дворике на Окрестина, мы шли по набережной вдоль Свислочи, возле Немиги. В черной воде дрожало отражение совершенно сказочного Троицкого предместья на другом берегу. Молчаливо вздымался за деревьями огромный купол Оперного театра. Было в его молчании что-то сообщническое. Месяцев пять назад, забравшись туда по ржавым пожарным лестницам, в такое же ночное время с его верхней точки я смотрела на Минск.
Впереди на асфальте мы увидели рисунок мелом: ангел с огромными крыльями, на лице улыбка. И подпись:
«Портрет ангела-хранителя»
А рядом были стихи, твердо выведенные цветным мелком:

Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье,
Белых павлинов
и стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Чая с малиной
и женской истерики.
А я была его женой.

Эти стихи Анна Ахматова написала про Николая Гумилева, расстрелянного в 1921 году за участие в «белогвардейском мятеже».
В этот момент я поняла еще кое-что важное. Я ЛЮБЛЮ этот удивительно красивый город, где на асфальте пишут стихи Ахматовой. Притихший, подобравшийся, но не сломленный город, весь в маленьких траурных ленточках—молчаливом протесте. Люблю Верхний город, спрятанный, как шкатулка с чудесами, между огромными современными зданиями. Люблю гордый Свято-Духов собор, белую Ратушу с певучими часами, бронзовых Почтальона, Амазонку, Девочку с зонтиком, Фотографа и прочую братию.
Люблю людей, которые здесь живут. Пока есть кому вязать на перила черные ленточки и писать на асфальте строки Ахматовой,-- я не хочу, не могу, мне НЕЛЬЗЯ умереть или уехать отсюда (что, в сущности, одно и то же).
Мне нужно еще многое сделать в этом городе. Рассказать всем, кто захочет услышать, КТО и ЗАЧЕМ стоял на площади. Подсунуть ребятам в клубе книги Оруэлла и Булгакова, Короткевича и Орлова, Достоевского, Солженицына, Брэдбери, Крапивина. И «Балладу о книжных детях» Высоцкого—как эстафетную палочку.
Сходить 19 апреля в БГЭУ, где преподаватели заставляют одногруппников нашей Тани устроить над ней так называемый «товарищеский суд». Чтобы принудить студентов к такому позорищу, пригрозили разогнать группу и всех отчислить. Ничего, мы им устроим «товарищеский суд»! Придём с цветами, воздушными шариками, будем стоять, сколько понадобится. Спросим у преподавателей, помнят ли они такой архаизм—«совесть».
А 26 апреля надо сходить на «Чернобыльский шлях». И желательно вернуться оттуда: если меня второй раз загребут на несанкционированном митинге (шествии), меня, возможно, будет ждать уголовная статья и до 2 лет тюрьмы. Не хотелось бы: у меня здесь, на свободе, непочатый край работы.
Я кое-что задолжала своему городу и стране. Ни много, ни мало—жизнь. Жизнь без страха и лжи.
Далучайцесь!
P.S.
Мне хотелось бы закончить вот так—светло и ясно, но я не могу. Когда эта книга уже готовилась к печати, пришли плохие вести. Очень плохие.
У нашей Ирки Завадской умер от сердечного приступа отец. Его вызывали в деканат колледжа, он вернулся домой намного раньше дочери и жены. Его нашли уже мертвым.
На собрании в поддержку Тани Дедок люди в штатском задержали 11 человек, и где они—сейчас неизвестно. Я сама еле унесла оттуда ноги: мы спешили к метро, а за нами на дистанции 3-4 метра шли четверо гэбэшников. Улыбались. В открытую снимали на видеокамеру.
По всей стране идут аресты и задержания активистов.
Но мы держим сцепку! Площадь продолжается. Мы повторяем единственное заклинание, которое может помочь и нам, и стране:
ДА-ЛУ-ЧАЙ-ЦЕСЬ!

2-3 апреля.
Последние сутки проходили довольно-таки тяжело. Три раза спрашивали у охранников, который час. Катя жаловалась, что она не выдержит эти последние несколько часов, что они тянутся бесконечно медленно. Девчонки слонялись по камере, сидеть уже никто не мог.
Я постаралась успокоиться и представить себе, что меня ждут еще пять суток. Как Юлю Болонкину, которая лежит рядом с высокой температурой и кашлем, и грустно смотрит на наше нервное расхаживание по камере. Весь день читала книжку, даже когда слезились глаза. А под вечер люди стали отключаться и засыпать—те, кто был на это способен. Сначала Катька ныла, что ни за что не сможет заснуть,—а потом успешно свернулась под спальником и засопела.
Многие планировали не спать, общаться до 3 ночи, но это оказалось тяжело. В общем, когда охранники пришли нас выводить, они были в шоке! Вся «палата» крепко спала, как будто никто и не собирался на свободу. Нас еле растормошили.
Сборы в суматохе, прощание с грустно-грустной Юлькой, я еле собрала свои свитера и спальники, а одеяло оставила «в наследство».
Ожидание на коридоре, пока нам вернут изъятые вещи. Подписываю какую-то бумагу, что претензий не имею. Нас провожает начальник тюрьмы.
--Ну, девчонки, дай Бог вам больше сюда не попадать!
--До свидания!
-- До 27 апреля! -- машет рукой кто-то из девчонок.
3 апреля-13 апреля. Лампады. Сцепка.
Мы вышли на крыльцо, полностью уверенные, что встречать нас в 3 часа ночи никто не придет. Большинство девчонок даже не передавали информацию друзьям и родным, чтобы не беспокоить их перед понедельником. Решили, что не спеша пойдем к метро, подышим, посмотрим, как встает рассвет, пообщаемся.
Вокруг разлилась огромная глухая ночь, на фонарях висел сырой теплый туман, пахло свежей землей, дождем. Мы остановились перед крыльцом: хотелось повернуться лицом к дверям, только что закрывшимся за нами, и спеть что-нибудь эдакое.
И вдруг из-за угла показались—одна, другая, третья!—лампады и свечи. Они двигались к нам и показались мне сначала сияющим облаком. Потом я разглядела людей, которые их несли. Несколько десятков людей шли нам навстречу. Плеснули голоса, крик, смех, плач. Мы оказались в самом центре толпы, обнимались со знакомыми и незнакомыми людьми. В глаза ударили вспышки фотоаппаратов. Незнакомый дедушка тряс меня за плечи и что-то говорил. Я потом поняла, что, и взяла-таки у него алую гвоздичку.
А потом я увидела среди толпы Николая. Он стоял и смотрел на меня, свеча освещала его лицо очень ровным золотистым пламенем. И это было как рассвет, который только еще начинается, после долгой ночи.
После нас развозили по домам. Люди, приехавшие на машинах, бродили среди толпы и спрашивали, кому куда надо ехать, кого надо забрать. Незнакомые люди, приехавшие в ночь с воскресенья на понедельник, перед рабочей неделей, чтобы нас встретить.
Наверное, там, перед тюрьмой, впервые возникло у меня новое ощущение, которое потом никуда не исчезло, как родник, который не может пересохнуть даже в самую засуху.
Оно росло с каждым звонком близких друзей и далёких знакомых, которые с тревогой спрашивали, как я себя чувствую после тюрьмы, и не надо ли чем-нибудь помочь. Оно пробивало себе русло, когда я слушала новые и новые рассказы:
-как в ночь захвата наши близкие поднимали друг друга с постели звонками и СМСками—и к 5 утра уже никто из них не спал.
-как друзья, знакомые и коллеги обрывали телефоны судов и тюрем, разыскивая нас. Неимоверными усилиями пробивались в залы суда и на свидания. Неимоверными ухищрениями передавали записки. Держали связь с правозащитными организациями и независимыми журналистами: информация распространялась со скоростью молнии. Подстраховывали нас, где могли, на работах, брались за наши срочные дела, успокаивали наших родителей. Знакомились друг с другом, часами стоя в очередях, чтобы передать передачу. Менялись адресами и телефонами. Организовывали каждый день передачи, договаривались, чтобы не нести одно и то же.
После рабочего дня ехали в магазин, закупать продукты. А на следующий день—утром или в обед— снова отправлялись к тюрьмам.
-как Пашка написал открытое письмо всем журналистам государственных СМИ, чьи электронные адреса нашел в Интернете. В этом письме он просил не лгать, рассказывать правду, вспомнить о совести. И впервые, наверное, подписал своим полнымі именем и фамилией.
-как каждый день в Минске шли и идут до сих пор флэш-мобы. Как в мусорницу с надписью «БТ» возле телецентра навалили гору лапши. Как люди пришли на Главпочтамт и заявили, что они хотят помочь Минскому коммунхозу, который, судя по его иску, совершенно разорился на уборке с площади остатков палаточного городка . И выстроились огромные очереди в кассы, и каждый говорил, что вот, со стипендии (зарплаты) отжалел тысячу-две, чтобы коммунальщики не загнулись от голода.
А в Музее Великой Отечественной войны, сотрудники которого заявили, что тоже якобы потерпели колоссальные убытки, перестали давать посетителям книгу благодарностей. Потому что несколько человек успели туда написать что-то вроде: «Пришел. Память ветеранов почтил. А вам должно быть стыдно за ваш иск. Вот вам ваши тридцать сребренников». Оставляли в книге мелочь и уходили.
-Как мои друзья 25 марта ходили, по их выражению, «пинаться с ОМОНом», и стояли на Октябрьской площади живой цепью, взявшись за руки, пытались остановить военных, не дать им смять и рассечь толпу. Как вышли на улицы, черт побери, 40 тысяч неравнодушных людей! Жаль, что невозможно каждому из них сказать «спасибо» лично. Особенно тем, кто был избит, попал в больницу или тюрьму.
Как дворами, по-партизански, люди пробирались 25 марта на Октябрьскую площадь и к скверу Янки Купалы. Как знакомый мой, Андрей Ходанович, поэт, переводчик, преподаватель, срывая голос, то ли пел, то ли яростно скандировал перед многотысячной толпой в сквере написанную буквально за сутки песню «ПАМЯЦІ НАМЁТАЎ НА ПЛЯЦЫ КАСТУСЯ КАЛІНОЎСКАГА».
-Как известные философы, журналисты, учёные, писатели, музыканты составили воззвание к белорусскому народу: «Праўда и свабода альбо гвалт і хлусня”. “...Мы, беларускія інтэлектуалы, людзі мастацтва і культуры, журналісты, звяртаемся да сваіх калег, усіх сумленных грамадзян Беларусі з заклікам не падтрымліваць дзеянняў рэжыму, скіраваных супраць уласных грамадзян, дэмакратычных каштоўнасцяў, нашай культуры і мовы.
Не бойцеся! Перамога Свабоды непазбежная”
Это уже не просто родник, это чувство—как река. Чистая. Полноводная. Неудержимая. И она ширится с каждым человеком, который звонит и предлагает помощь. Таким обыденным и чуть смущенным тоном—предлагает пожить у него несколько месяцев. Найти толкового юриста. Помочь в поисках работы. Оказать врачебную помощь. Или просто приходит, молча обнимает меня, оставляет пакет с продуктами и смущенно выскакивает из кабинета.
Так вот об этом чувстве. В окрестинских коридорах я разговорилась с ОМОНовцем и он, вспоминая штурм, сказал:
«А сначала вы хорошо держались, когда сцепились так крепко все вместе! Мы даже не знали, что делать, когда вы держались друг за друга».
В его голосе сквозило невольное уважение и даже что-то вроде одобрения. Это была очень важная фраза, она многое позволила понять. С того момента и до сих пор во мне все крепнет и крепнет ощущение: сцепка никуда не делась, мы держимся крепко, как никогда раньше. И значит, все в порядке. Я в сцепке. Как и там, когда мы сели на площади: слева плечо, справа плечо, руки сомкнуты под локоть с соседями, сам вцепился в человека спереди, и кто-то так же крепко держит тебя сзади. И страх уходит: среди сомкнутых плеч ему нет места.
Я—в сцепке. Только эта незримая сцепка больше и сильнее, чем на площади. И она растет, крепнет, с каждым днем. С одной стороны я чувствую теплые плечи «сокамерников»-- всех, кто узнает друг-друга по особому «политкаторжному» кашлю и, знакомясь, представляется примерно так:
--Юра. 15 суток. Сидел на Окрестина.
С другой стороны рядом в сцепке женщина-врач, которая осмотрела меня на дому и погнала лечить острый бронхит, нажитый в тюрьме. И знакомый милиционер, который написал, что он нами восхищается, и в его доме я всегда найду помощь, если буду в ней нуждаться. И друг-преподаватель, который при встрече попросил листовок: «ну свой-то дом я точно «обслужу». И многие, многие другие люди. Как говорится, смотри выше.
Сейчас в сцепке если не бОльшая, то достаточно большАя часть нации. Надеюсь, этот процесс уже не остановить. Критическая масса достигнута. Цепная реакция пошла, но это реакция не распада, а наоборот, обьединения. Пусть медленно, пусть многие люди пока еще в растерянности и не знают что делать. Ничего, новое время откует новых лидеров. Главное—этот глухой гул подпольного протеста, который рвётся наружу. Главное—что многие люди начали думать по-новому. Да что там—просто начали ДУМАТЬ. Мы стали другими—и те, кто стоял на Майдане,и те кто стоял в очередях у тюрем. И это главная наша победа.
Тоталитаризм, как и разруха,-- не в сортирах, а в головах. Тоталитаризм—это мой отец, который слепо верит БТ. Это неизвестный коллега, «услужливо» положивший на стол моему шефу видеокассету с записью «Евроньюс». Это студент, струсивший и проголосовавший по приказу декана досрочно. Это начальник, который увольняет сотрудника, отсидевшего 15 суток, причем делает это не потому, что так уж любит существующий режим, а из страха. Из этого слепого, темного, нерассуждающего страха, который воплощен в универсальной формуле: «как бы чего не вышло».
Печально, но факт: Лукашенко в Беларуси—это было вполне закономерное явление. Тоталитарную систему не под силу установить одному человеку или даже группе людей. Для этого нужна ГОТОВНОСТЬ покорного большинства. Несвобода в стране начинается с несвободы и страха в душе отдельного человека. С готовности (и даже подсознательного желания) подчиниться, передоверить ответственность за себя, детей и страну очередному «батьке». С желания «промолчать» и «не ввязываться». С привычки жить подлостью и рабским подобострастием, унижаться, трепетать начальства, стучать на коллег, трястись за свое драгоценное рабочее место.
Но коль вся несвобода начинается с той, которая в голове, то справедлив и обратный тезис. Свобода тоже начинается в головах.
Там, на белорусском Майдане, мы обрели в первую очередь внутреннюю свободу. Когда смотрела фотографии ОТТУДА, поражалась, насколько у людей были счастливые, сияющие лица. Майдан, как грехи, отпустил наш страх. Сейчас, когда на меня пытаются надавить или запугать, я тут же вспоминаю: черная стена вокруг лагеря, белая ледяная стена на Окрестина, -- и понимаю, что сейчас вещи, которых я боюсь, можно пересчитать по пальцам одной руки.
Потрясающее, никогда раньше не испытанное ощущение внутренней свободы—вот главное, что мы вынесли для себя с Майдана. Все получилось. Мы в сцепке, и она не распадется. Пусть на площади нас было немного—но на каждого из нас приходилось 10 человек, которые не прошли кордоны, слегли с температурой, собирались прийти с утра. И как минимум 100 тех, которые носили на площадь еду и горячий чай, готовили позже передачи и флеш-мобы, разбрасывали листовки, неделями не вылезали из Интернета, составляли списки задержанных. Писали стихи и песни. Публиковали открытые письма и заявления.
А сколько на каждого из нас приходится людей, которые наконец-то начали думать, поверили в себя и свой народ—бог весть. Может, и по тысяче.
Сейчас Беларуси не столько нужен героизм, сколько элементарная человеческая Порядочность. Так и вижу рецепт от тоталитаризма: 100 мг. Порядочности на душу населения. Ежедневно.
Порядочность -- это способность отказаться от навязываемых нам правил театра абсурда и лжи. Способность сказать своё личное маленькое «нет» режиму. Не отчислять «политических» студентов и уговорить коллег этого не делать. Не увольнять сотрудников, побывавших на сутках. Не участвовать в уродских «товарищеских судах». Не писать «заказных» политических статей. Не промывать мозги школьникам. Не тянуть молодежь насильно в БРСМ.
В наших партизанских условиях и фига в кармане—оружие. Если она крепко свернута.
Народ белорусский—не быдло! Теперь я это точно знаю, и за таким знанием СТОИЛО идти на морозную нашу площадь, а потом в тюрьму. Как бы там не обернулось—я СЧАСТЛИВА, что там была. Нам было ради кого стоять.

30-31 марта я дневников не вела. В ночь с 29 на 30 марта мне стало очень плохо. Температура, судя по ощущениям, была под сорок, ломило все тело, на грудь будто камень навалился, дышать было тяжело. Когда среди ночи Петрович открыл окошечко, я приподнялась и единственное что сообразила сказать:
--М-мне плохо!
Видимо, видок у меня был не очень. Охранник впечатлился и предложил (!) вызвать скорую. Когда я отказалась, милиционеры принесли мне кружку кипятку, антигриппина и каких-то антибиотиков (!!). Сочувственно смотрели из дверей, как я выбиваю зорю зубами по краю кружки. И потом еще не раз в течение дня осторожно спрашивали:
--Ну, как ты себя чувствешь?
Антигриппин. Антибиотик (в упор не помню название). Спать. Встаю с большим с трудом, поэтому о зарядке приходится забыть. Девчонки поят меня чаем и соком. Эти два дня почти не помню: почти все время вязкое дремотное забытье. Только к обеду 31 марта прихожу в себя.
Тюремные записи продолжаются с 1 апреля
1 апреля (девятые сутки) Один и мед поэзии. Песнь о нибелунгах. Массаж.
Начиная где-то со вчерашнего вечера в камере вошли в моду долгие рассказы на ночь. Если в первые сутки из всех просто перли впечатления, то сейчас стало гораздо тише. У тех, кто простужен, просто нет сил громко говорить. Игры надоели. И что самое плохое—недостаток света. Вонючая параша в углу, грязный пол, недостаток воздуха—это плохо. Но свет… этот прокуренный полумрак—вот что самое ужасное. Потому что в камере невозможно долго читать, очень трудно писать. Через полчаса у тебя начинают слезиться и болеть глаза. Еще через полчаса у тебя заболит голова—и делать уже ничего не можешь. Если бы не это—всё было бы гораздо проще. Книг мне принесли достаточно и все—любимые. Со мной в камере Крапивин, Короткевич и Танда Луговская. Упорно, отирая слезы с горящих глаз, перечитывала «Гуси, гуси, га-га-га!»
Мы стараемся по очереди читать вслух. Вчера полдня читали Короткевича—«Кніганошы», “Скрыпка дрыгвы і верасковых пусташаў”. Жаль, не было в камере «Сівой легенды” и «Ладдзі роспачы”. Вчера вечером, когда ложились спать, народ долго не мог заснуть и попросил рассказать сказку. Мы с Юлькой Болонкиной долго перебивая друг друга, вспоминали нашу любимую сказку «Каменное сердце». А потом меня-таки уговорили: рассказала «Ладдзю Роспачы».
Вообще вчера был хороший день. Днем нам приносили кипяток. Удалось вытребовать прогулку – вторую за всё это время. Подышали свежим воздухом. Помню, меня поразило, насколько яркие были все цвета там, под солнцем. Все как будто светилось изнутри, аж слезились глаза. Фиолетовая куртка Любы была как ультрафиолетовая лампа. Непривычно четкие черты лица у всех. И синяки под глазами. И –воздух, много воздуха!
После улицы глаза долго привыкали к полумраку. Но до вечера все были бодрые и веселые.
А сегодня с утра всех что-то ломануло. Болят головы и суставы, нет сил на элементарные вещи—например, встать и отыскать на подоконнике витамины. Эта вялость—хуже всего. С ней надо бороться, заставлять себя хоть что-то делать, только не валяться, тупо глядя в потолок.
Сегодня утром попросили еще чего-нибудь рассказать. Что называется, девчонки сами нарвались…
Попросила всех представить, что мы находимся в средневековом замке, за окнами метель, впереди долгий зимний вечер. И пересказала, насколько смогла вспомнить, «Песнь о Нибелунгах». Народ слушал на удивление внимательно. Местами меня «забирало», и я будто воочию видела перед собой злые глаза Хагена, печальную и гордую Кримхильду, Зигфрида в роговой коже.
Потом немного вспомнила скандинавскую мифологию—рассказала про то, как бог Один добывал мед поэзии. Катя посреди рассказа заснула и приснилось ей, будто брат зовет её на какую-то ярмарку и говорит:
--Пойдем, там Один учит людей поэзии, и самые лучшие стихи будут воплощаться в жизнь!
Под вечер Юлька Болонкина взялась делать мне массаж. Настоящий спортивный массаж!-такой жесткий, что я хохотала, ругалась и орала от боли на всю тюрьму. Охранники даже сбежались посмотреть, все ли мы живы…Зато как похорошело спине и шее…Так же повезло и Яне, а потом наша Юлька устала так, что у нее задрожали пальцы, и легла спать.

29 марта (Шестые сутки)
С утра зверски болит горло. Но «Скорую» вызывать не хочу. Как говорят, дни, которые отлежишь в больнице, в зачет нашего «срока» не идут. Значит, больница-- это просто увеличение ареста: подлечишься –и снова в тюрьму?
К тому же, врачи «Скорой забрали нашу Вику с обожженным подбородком в больницу, а там её чуть не отказались лечить, когда узнали, что она—с Площади. Замордованная медсестра средних лет вообще сказала: «Катись-ка ты на…, тварь! Сумела на Площади стоять, сумеешь и в тюрьме прожить»
Бедный, бедный зомбированный народ! Народ, который научили ненавидеть собственных детей.
А как бы не помешала сейчас врачебная помощь! На полу спать—даже если хорошо стелиться и застегиваться в спальник с головой—все равно чревато простудой. Там сильный сквозняк. Я вроде и не мёрзла—и все равно простыла. Надо держаться, еще не хватало разболеться.
Примерный режим нашего дня выглядит так.
В 6 утра охранники ломятся в дверь, требуют выбросить мусор. Кто то вяло подымается и бормоча себе под нос что-то вроде «подобное к подобному», передает в дверь аккуратно завязанный мусорный мешок. Спим дальше. Через час приносят кипяток. С превеликим трудом поднимаются с мест человека 4. Дергаем остальных за ноги, они что-то бормочут и снова засыпают. На подносе--10 кружек. Завариваем крепкий зеленый чай, заливаем для больных кипятком «Упсарин», заставляем выпить. После лекарства снова валимся спать. Иногда вместе с кипятком приносят в ведре горячей воды, и мы ожесточенно драим пол с шампунем и бактериальным мылом.
Часов в 10 утра—первый обход. Светят в камеру фонарем, выводят на коридор. Перекличка.
После этого, чуть только закроется дверь, неугомонная Ирка с закадычной подругой Яной охрипшими голосами они начинают орать:
И Дуремар и Карабас
Им одурачены не раз…
Дальше первого куплета известной пародии на детскую песенку у них дело не идет, зато припев они скандируют с огромным удовольствием.
Дальше… дальше будут кроссворды, «Контакт», байки, рассказы о себе. В обед в окошечко постучится охранник, которого мы называем Петрович:
--Девочки, борщ со свеженькой капусткой и молодой бараниной!
И ему ответит хор нарочито тоненьких девичьих голосов, на мотив из «Бременских музыкантов:
--Ни-че-го мы не хо-тим!»
А вечером—очередной «концерт». В одной из соседних камер сидит девушка с оперным голосом: когда она начинает петь, все замолкают и слушают. Поем и мы у себя в камере. Вот наша «горячая десятка»:
«Одзірыдзідзіна”, НРМ
“Тры чарапахі”, НРМ
“Бел-чырвона-белы вожык-патрыёт”, Андрэй Хадановіч
“Прекрасное далеко”
“Крылатые качелі”
“Катюша”
“Надежда”
“Песенка мамонтенка Димы”
“Балада пра караля, які пакинуў свой трон”
“Рамонкі”
Потом ночной обход.После него, если дежурит наш Петрович, он иногда тихонько говорит в открытую «кормушку»:
-- Держитесь, девчонки! Жыве Беларусь!

28 апреля (Пятые сутки).
Самое важное событие дня (лично для меня)—мне наконец-то передали вожделенную ручку, тетрадь, книги! Начиная с этого дня, я вела записи в тюрьме. Вот они.
28 апреля. Ночь.
Полет нормальный.
Сейчас тихо, редкие минуты, когда я могу писать. Обычно вокруг стоит шум и гомон.
Сегодня мне стало интересно, что снится людям в камере? Девчонки говорят, ночь за ночью снится Майдан. Аресты снятся. Одной девушке приснилось, что ее пришли брать по уголовному делу, и она убегает, убегает, убегает…
--Мне снится, что в каком-то заброшенном доме мы с теми людьми, которые стояли в кругу, ставим какие-то опыты. И вывели огромных крыс, а они убегают от нас.
Хорошо, что кошмары меня пока не посещали. Сегодня ничего не снилось. А вчера снилась река. Огромная, светлая, чистая, красивая. С множеством тихих заток и заводей, где купались дети, а взрослые катались на лодках. И над всем этим—чистое свежее весеннее Солнце. Оно дробится тысячами искр на воде и на молодых листьях.
Надо уходить в свои сны отдыхать. А солнца мы не видим. В камере вечный полумрак.
Все это порою кажется диким и странным. Нормальная реакция. Надо покрепче следить за собой, чтобы не захлестнула однажды с головой моя клаустрофобия, не возникло дикое, исступленное желание кинуться к двери, молотить об нее кулаками, разбить себе голову—лишь бы увидеть Солнце.
Камеру мы промерили спичечным коробком и Иркиным ростом. Вышло где-то 3,20 на 5,50. Значит, на лежаке от стены до стены на каждую из нас приходится полоска по 32 саниметра в ширину.
Пытаемся сделать вешалку для полотенец. Мы разломали пластмассовую ручку, теперь стараемся ботинками забить хоть один обломок в дырочку в стене.
Ира, наблюдая за нашими попытками, саркастично замечает с лежака:
--Ручки кривые! Двоечники! И чему вас только в лагерях для боевиков учили?!
В отместку, по-детски наивными глазками глядя на нашего Фотографа, рассказываю любимую страшилку:
Мы вчера пришли из цирка
И пилой пилили Ирку.
Та орала и дралась
И обратно не срослась!
Ирка хохочет и пытается ухватить меня за ногу.
28 марта прошло довольно спокойно. В кои-то веки вечером нам стали давать кипяток для бытовых нужд. По 300-граммовой кружке на брата (пардон, сестру).
Научила народ играть в «Контакт». Впереди еще большая культпрограмма: «Мафия», «Крокодил», «Ассоциации», конкурс анекдотов и баек на 1 апреля. И вчера, и сегодня по вечерам мы травим байки и хохочем так, что гудят стены. Разминаемся перед конкурсом.
Надо, действительно, как-то разнообразить занятия. А то все прошедшие дни норовят слиться в одну бесконечную череду. Тюрьма отупляет. Чтобы написать здесь «Утопию», надо быть несгибаемым Томасом Мором, канцлером Британии. Тут кроссворд-то тяжело разгадать…
Кстати, какие книги я здесь вспоминаю? Так странно: плечом к плечу с нами в этой камере—Ахматова, Гумилев, Мандельштам:
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны…

А еще Оруэлл, Пастернак, Солженицын, Шаламов.
Теперь я удивляюсь: как могли они, интеллигенты 30-х так стойко держаться в тюрьме? Мы по сравнению с ними—мелочь, зелень. Нас хотя бы не пытают физически. Хотя психологически, конечно, прессуют.
Вчера ночью меня прессанули довольно сильно, хотя не вполне удачно. Ночью будят, вызывают из камеры:
--С вещами, на выход! Собирайтесь домой! Суд пересмотрел ваше дело.
Не к чести моей сказать, на каких-то секунд 5 я поверила: сердце застучало тяжело и часто. Потом стало ясно: врут. Такое лицо было у начальника тюрьмы… видно, какие-то рудименты совести еще сохранились.
Следующая эмоция была—дикий страх, особенно, когда я увидела лысого человека в штатском, который единственный никогда не представлялся и не называл свою должность. Куда меня забирают ночью с вещами?! Уж не на допрос ли в пресловутую «башню святого Лаврентия», что на проспекте Скорины, напротив скверика с бронзовым Дзержинским?
-- Девчонки, если меня действительно выпускают, я передам вам завтра передачу с книжкой Чехова! Если передачи нет—давайте знать на свободу любым способом, что меня забрали в ГБ!
Меня выводят в комнату для досмотров. Там сидят какие-то двое зеков, по виду—уже не первая ходка. Все менты на пару минут выходят, я остаюсь с этими криминальными товарищами наедине.
Как не странно, это менее напряжно, чем общаться со спецслужбами. Зэки смотрят почти сочувствующе.
Потом заходит вся кодла, и лысый гэбэшник начинает на меня орать:
--Отдавайте мобильник, быстро!
Я сначала рефлекторно лезу в пакет, потом вспоминаю: мобильник-то отобрали при досмотре вместе с другими вещами!
--Он же в сумочке, которую забрали!
Где мобильник, я спрашиваю?! С вашего номера только что прошел звонок!
Тут у меня вообще глаза на лоб лезут. Ведь у меня на балансе после задержания был уже глубокий минус, да и аккумулятор разрядился почти полностью.
Обьясняю все это. Идет следующий наезд:
--У вас в камере есть мобильник! У кого?! Говори, быстро!
Тут до меня начинает кое-что доходить. Чистосердечно отвечаю, что нету—тем более, его и в самом деле нет, увы… Мне кричат:
-- Мы тебе добавим еще 10 суток, если не скажешь. Говори, у кого в камере запрещенные вещи!
Тут даже до меня все окончательно доходит. У нас в камере ЕСТЬ «запрещенные вещи»: маленькое лезвие и шнурки в ботинках. Но я мотаю головой.
--Будешь сидеть еще 10 суток!
Наконец меня прорывает:
«Если добавите суток—я буду голодать! Меня увезут отсюда на «Скорой», а там я уж найду кому и что рассказать! Или сдохну тут у вас к чертовой матери!»
Меня отправляют обратно в камеру. Вот тут-то, после всего, слегка сердце и хватануло. Зато после всего-- странное ощущение: забираешься под спальник на лежаке, справа плечо, слева плечо, -- и на душе становится легко и спокойно. Все как надо. Ты среди своих.

27 апреля (Четвертые сутки). Суд. 80 искалеченных ОМОНовцев. Милинкевич с народом.
С утра в камере суматоха. Приводим себя в порядок: не хочется выглядеть на суде плохо. Из 4 своих свитеров вибираю самый приличный, хотя и самый холодный. Решила «оискнуть здоровьем» мою голову под ледяной водой. Кожу под волосами сводит болью—так холодно.
Долгая, муторная погрузка в автобусы. Опять за нами, как на поводке, бежит верный синий «Фольксваген». Только в этот раз везут не через город, а через кольцевую дорогу. Это вызывает ехидное хихиканье: «Что, боятся, что отобьют?»
Когда прибываем на место, наш Медик показывает в окно:
--А вот и мое общежитие! Вон, мое окно, справа!
Суд Ленинского района заседает во Дворце правосудия, рядом с мединститутом. Ирония судьбы…
Опять каменные карцеры-«туалеты», по 5-6 человек в каждом, и ни окна ни лампочки не предусмотрено. Ладно хоть, двери в них полностью не закрывают. Высматриваем знакомых среди проходящих мимо людей, которых по двое выводят на суд.
Охранники рассказывают, что приговор сильно зависит от того, к какому судье попадешь.
-- Если мужчина, то нормально. Он дает 4-7 суток. А вот баба тут есть одна, так она знает только два срока—10 и 15 суток.
Естественно же, я попадаю к этой самой «бабе». Кому не везет—так с детства. Судья Протосовицкая Н.В. судила исключительно девушек и меньше 10 суток не давала.
В ожидании суда мы дискутируем с очередным охранником. Не зная, как опровергнуть наши аргументы, он выкладывает, как последний козырь:
--Да ваши же—звери! 25 марта покалечили 80 ОМОНовцев!
Челюсть у меня отвисает до полу. Сначала пытаюсь представить масштабы такого побоища. Потом становится смешно: чем же их покалечили—цветами, что ли? Через полдня я узнаю, что даже официальная пресса—и та назвала цифру вего лишь в 8 пострадавших спецназовцев.
Заседание суда напоминает фарс. Люди, которые уже в нем поучаствовали, передавали: те, кто говорит по-белорусски, требует адвоката, пытается «качать права», неминуемо получает по максимуму. Так и есть: вот отхватила 15 суток хрупкая «белорусочка» Инна.
Становлюсь за деревянную трибунку, до смешного похожую на университетскую кафедру. От этого сходства как-то спокойней на душе.
Будем валять дурака: все равно пламенные речи здесь услышат только менты, правозащитники и корреспондент агентства «Рейтар».
Мне зачитывают рапорт милиционеров, которые якобы наблюдали, как я размахиваю руками и выкрикиваю лозунги на Площади.
--Признаёте ли вы свою вину?
--Нет. Лозунги я не выкрикивала, и руками не размахивала. Может быть, господа милиционеры ошиблись?
--Ну, на площади вы были?
--Была!
--(Пишите: свою вину признала) А что вы там делали?
--Чай пила.
--И часто вы ходите пить чай на Октябрьскую площадь в три часа ночи?
--Да нет, только в последнее время что-то зачастила…
Наконец-то я становлюсь счастливым обладателем срока в 10 суток за нарушение статьи 167 ч.1 КоАП РБ и загадочного протокола, где обо мне сказано: «Уроженка г. Украины». Конечно, не все любят Украину, но чтоб настолько…
Выходя с заседания суда, в коридоре лицом к лицу сталкиваюсь с Александром Милинкевичем. А.Ми с народом: один из его сыновей получил, как говорят, 15 суток. Улыбаюсь ему как можно бодрей. Поменьше бы он мучился угрызениями совести! Не он нас позвал ставить палатки, не ему и мучиться виной. Сами пришли, сами скандировали в ответ на осторожные предложения разойтись «За-ста-ем-ся!» ТАКИЕ решения каждый принимает только сам. Так что нечего ныть, будто он нас предал и бросил. Если б его загребли вместе с нами, лично мне от этого бы нисколько не полегчало.
Все-таки хорошо, что А.МИ на свободе. Будь он в ночь штурма в городке, абсолютно ничего бы от этого не изменилось. Как показала история с Козулиным, у нас накидать по лицу публичному лицу—это раз плюнуть. А так, глядишь, сделает что-нибудь полезное.

26 марта (Третьи сутки). 45 тысяч. Happy birthday.
Этот день, как и предыдущий, начинается для меня с зарядки. Зарядка—нечто принципиальное, вроде решения не есть тюремной еды. Пока смогу—буду делать. Качать пресс, отжиматься, приседать. Жаль, что никого больше не удалось подвигнуть на такое дело: вместе было бы веселее.
Весь день мы ищем в передачах записки. Одну нашли в шоколадке, а еще одна была написана в книжке Стивена Кинга. Карандашом, между строчек, торопливым бегущим почерком. Мы читаем ее вслух.
«Доченька, держись! Мы все с тобой. Вчера в Минске был огромный митинг. На улицы вышло 45 тысяч людей. Люди пытались пройти к приемнику на Окрестина. На проспекте Дзержинского была драка».
5 минут после этого камера ревет во все горло «Жы-ве Бе-ла-русь!»
Действительно, «жыве».
Мы начинаем проситься на прогулку: очень хочется увидеть небо. Несколько соседних камер тоже скандируют: «Гу-лять!» После долгих просьб и переговоров нас-таки выводят во внутренний дворик. Он окружен бетонными стенами и сверху накрыт решеткой. Но все-таки—небо! Воздух!
На снегу замечаем надпись, вытоптанную теми, кто гулял до нас.
«На улицах было 45 тыс. 1 парень погиб»
Возвращаемся в камеру будто пришибленные. Надеемся, что это только пустые слухи.
После обеда мы узнаём от словоохотливого охранника, что в соседней камере есть именинница. Кому-то привалило счастье отмечать за решеткой девятнадцатилетие.
10 минут уговариваем милиционера передать имениннице нашу главную ценность—тюльпан. Он мнется, боится, что его накажут. И все-таки передает, прямо в пластиковой бутылочке из-под минералки.
Мы слышим аплодисменты, выстраиваемся возле двери и во весь голос выдаём «Happy Birnhday to You». Жаль только, имени не знаем…
Завтра суд, но это как-то мало волнует. От нас ничегошеньки не зависит. Подозреваю, что сейчас те, кто на свободе, волнуются куда больше нас.
Изначально настраиваемся на 15 суток. Если дадут меньше, пусть это лучше будет «приятный сюрприз».

25 марта (Вторые сутки). «Гэты горад будзе наш”. Белый тюльпан.
С утра сыграли в «снежный ком», более- менее выучили, как кого зовут, кто где учится. Беседуем, спорим на политические темы, периодически скандируем «антиправительственный», если верить протоколам, лозунг «Жыве Беларусь!» Поем. Стоит начать—и подхватывают все камеры. переполненные «политическими»! Споет одна камера—другая ей аплодирует и орет: «МО-лод-цы!» Тюрьма гудит, как гулкий корпус гитары. Открывается дверь:
--Ну вы совсем уже обнаглели! «Черемухи» нюхнуть захотели?!
Непонятно, почему в дневное время нельзя петь. Но молчим: зачем зря злить и провоцировать? И в этом молчании слышим, как в камере напротив запевают:
Калі раптам адчуеш камунальныя пахі
І жыццё цябе возьме ў пятлю,--
Зразумееш тады, што тры чарапахі
Па-ранейшаму цягнуць зямлю!
Утихомиривать бесполезно. Это как моровое поветрие. Либо всех избить до полусмерти, либо просто делать вид, что ничего особенного не происходит. Люди в форме выбирают второе. Хоть и маленькая, но победа.
С прискорбием обнаруживаем, что половина «сидельцев» не знает песню НРМ «Одзирыдзидзина». Разучиваем её так, что дрожат стены:
Мы закрычым: “на абардаж!”
І гэты горад будзе наш!
Что там происходит, в этом городе? К вечеру нарастает нервное напряжение. Мы знаем, что сегодня планируются массовые шествия. У каждого из нас на свободе—друзья и родные. Я думаю, что мои друзья—не из тех, кто будет отсиживаться по домам. А в особенности—тот человек, который слышал в 3.15 ночи мое дыхание сквозь стиснутые зубы и – «нас, кажется, сейчас будут брать», --описание штурма и крики. А потом—равнодушный мелодичный голос оператора:
«Абонент выключен или находится вне зоны действия сети»…
И—все, можешь бессильно лупить кулаком в стену, жать и жать клавишу вызова на мобильнике, ненавидеть ни в чем не повинный равнодушный голос…
Информация—вот чего нам не хватает еще больше, чем света и воздуха. К вечеру хотелось просто лезть на стенку. Стучим в дверь, упрашиваем охранника:
--«Только скажите, что происходит в городе?!. Ну хоть полслова, ну неужели вам трудно? Никто не услышит!»
Охранник кривится.
--Ничего там не происходит! Все тихо, спокойно. Пришли на площадь 300 пьяных подростков, за ними приехали родители и разобрали всех по домам.
Явно врет, и врёт неумело. Мы настораживаемся: если врет, значит, есть что скрывать.
В обед приносят еду, но глянув на эти вонючие котлетки с прозеленью, мы принципиально отказываемся. Ничего, уже начали носить передачи, проживем! Это было почему-то очень важно: в рот не брать тюремной еды. Из того, что там давали, мы брали только кипяток и иногда чай—мутный, с отвратительным привкусом, наводящим на самые нехорошие мысли.
Каждую передачу встречаем криками и аплодисментами. Судя по выражению лиц охранников, там, у ворот, стоит толпа желающих. Вот только жаль, мало кто догадывается передать теплые вещи или спальник.
Кто-то из девчонок, получая передачу, вскрикивает: «Ой! От кого это? Фамилия-то незнакомая!» Такая-то-такая-то, пенсионерка, проживает на проспекте Машерова.
Мы стараемся заучить адрес, чтобы потом позвонить и сказать «спасибо».
В одной из первых же передач, 25 марта, мама сумела отправить мне белый тюльпан. Редчайший случай: его разрешили передать. Вообще цветы приносили многие люди, но передавать их было запрещено. Наверное, цветы теперь—тоже «оружие оппозиции».
Не знаю, как уж маме удалось уговорить принимающих. Но она все-таки педагог высшей категории, моя мамочка. И вот—в нашей камере, на узеньком каменном подоконнике красуется белое диво. Мне кажется, что от него редеет полумрак в камере. Украдкой то и дело поглядываю: он настолько «не отсюда», что, кажется, вот-вот исчезнет, как призрак.
День кончается, а информации все нет. Остаётся надеяться, что все наши близкие живы и на свободе. Впервые чувствую, что мы в ответе за тех, кто пошел за нами.

24 марта (Первые сутки). Вечер. Ложь. Без воздуха.
Когда мы вьехали за какие-то ворота, и за нами закрылась решетка, все подобрались. Невыспавшиеся, голодные, мы собирали все оставшиеся силы и готовились выступить в суде. Однако сначала нас по очереди отвели в какие-то очень тесные коморки-карцеры, метра 2 на2, без окна, с единственной деревянной лавочкой. В каждую набилось по 6-7 человек. Там мы провели еще часа 3, всё ешё не понимая, где находимся. На наши расспросы ни один милиционер не отвечал.
Что меня поразило больше всего в обычаях и нравах нашей пенитенциарной системы за все 10 суток— так это какая-то суетливая вороватость, подлая скрытность, привычка к вечной лжи. Обман, обман и еще раз обман: мы быстро поняли, что ни одному человеку в милицейской форме верить просто-напросто НЕЛЬЗЯ. Почему от нас скрывали, где мы находимся? Было в этом что-то от похищения: невозможно ни позвонить родным, ни узнать, куда тебя привезли. Как я выяснила позже, моя мама в тот день посмотрела новости на Белорусском телевидении, услышала официальное заявление, что всех девушек с площади отпустили домой, и успокоилась. Она свято уверовала, что я уже дома, пыталась дозвониться на мобильник. Меня давно умиляла эта наивная привычка верить нашему государству…
Ближе к вечеру к нам прорвалась на несколько минут женщина-адвокат, Нина. Она быстро записала телефоны наших родных и обещала всем позвонить. Так вот, если бы этот звонок, мама, наверное, десять суток металась бы, пытаясь меня отыскать.
От Нины мы и узнали, что суда сегодня не будет, а находимся мы в изоляторе временного содержания УВД Минского района, на бывшем Староборисовском тракте, а нынче—улице Франциска Скорины.
Не то чтобы это кого-то сильно шокировало… Основные радости знакомства с тюремной жизнью были еще впереди.
Выводят из клетушки по двое, тащат в камеры для досмотров. Заморенная девушка досматривает тщательно, приказывает раздеваться, ощупывает одежду, осматривает обувь. Молча сочувствую ей: это ж надо было учиться где-нибудь на юрфаке, чтобы угодить на такую собачью работу! Ведёт себя, однако, корректно и вежливо, обращается на «вы». Но две таблетки «Но-шпы» взять в камеру не разрешает. Обьясняю, что без этих таблеток меня вскоре буквально скрутит морским узлом. Ноль реакции.
«Не положено!».
Долго и дотошно составляет список мелочи в моем кошельке. Трудолюбивая попалась девушка. Чуть высунув язык, считает:
--Купюр номиналом 1000 белорусских рублей—две.
--Номиналом 500 бел. рублей—три…
А еще она считает сотки, пятидесятки и даже двадцатки. Удавиться можно! Старательно записывает «гривну украинскую, одну», завалявшуюся со времён большого стопа через Молдову, Украину и Россию. И оттуда же—одну молдавскую лею. Записывает давно недействительный проездной питерского метро и немецкую коллекционную монету 1935 года. Уф-ф! Подписываю длиннющий лист. Чего только не валяется в моих карманцах!
На меня нападает какое-то нервное хихиканье. Юмор висельника, попытка защититься от ненормальной реальности. Юмор и легкая отстраненность, как будто все происходящее видишь в кино—такое настроение защищает психику, как хорошая броня.
Лысый гэбэшник, в очках, в штатском, ведет меня по мрачному коридору , мимо тяжеленных темно-синих дверей. С первых секунд, как только я его увидела, он напомнил мне холодную ядовитую змею с тяжелым взглядом.
Забегая вперед, скажу, что первое впечатление меня не обмануло.
На пороге камеры останавливаюсь: глаза с трудом привыкают к полумраку. Накурено—хоть топор вешай, из сигаретного дыма выплывают человеческие лица и детали немудрящей «обстановки».
Итак, в камере есть:
«Санузел», одна штука. Назвать сие место «санитарным» можно только с особо злобным цинизмом. Видели вы когда-нибудь старый каменный туалет на обветшавшем вокзале? Дыра в каменном полу, в углу возле двери, отделённая от остальной камеры стеночкой в половину человеческого роста. Над дырой, на стене—трубка водопровода с двумя кранами—верхним и нижним. Из крана течет ледяная вода с сильным привкусом ржавого железа. Вот и вся «санитария». Окошечко в двери, называемое «кормушкой», открывается как раз напротив этого славного места, на уровне пояса. И значит, при каждом «посещении» между санузлом и дверью должна выстраиваться живая «стенка»: в охране-то одни мужики…
Окно. Напротив двери, в дальнем конце камеры. Поражает оно не меньше чем… с позволенья сказать, санузел. Я как-то традиционно представляла себе тюремное окно как «небо в клеточку». Но, как оказалось, небо, пусть даже и в клеточку, для нас—недопустимая роскошь.
Из этого окошка неба не увидишь. Оно забрано не решеткой, а чем-то, напоминающим распрямлённый дуршлаг. Как будто взяли металлический лист и набили в нем маленьких круглых дырочек. В них еле пролезет тонкий карандаш. Что за этим листом, какое там стекло—разглядеть невозможно.
Под окном располагается лежак. Он напоминает сцену в маленьком сельском клубе—деревянное возвышение, мне где-то по колено, от стены до стены, занимающее чуть меньше трети камеры. Голые доски—но это, конечно, лучше, чем спать на ледяном каменном полу. Гуманизм…
И больше ничего—голые стены, голый грязный пол. Дырочки «окна» не светятся—значит, уже вечер. Единственным источником света становится лампочка. Она торчит над дверью, за мелкой решеткой вентиляционной отдушины. Свет ее—омерзительно желтый и режет глаза. Она горит круглые сутки.
Все это мы еще изучим, промеряем вдоль и поперек.
А пока я смотрю на лица, выплывающие из сизой сигаретной полутьмы. Пол слегка покачивается под ногами—наверное, я сильно устала.
--Ты с площади?
--С площади.
--Жыве Беларусь!
--Жыве!
Навстречу мне со «сцены» поднимается девушка, чтобы потесниться, и я не могу сдержать улыбки. Вот где она всплыла, вторая пара легендарных валенок с Майдана! В них утопает симпатичная рыженькая Юля Ахмадеева, студентка факультета международных отношений БГУ. В процессе знакомства к ней быстро приклеилась кличка «Дипломат в валенках».
Кроме Дипломата, у нас в камере получили «профессиональные» клички:
Художник—студентка Глебовского училища Настя Чеховская.
Фотограф—высокая, худая, чернявая, очень громкая Ирка Завадская
Экономист-- Таня Дедок, Белорусский государственный экономический университет,
Медик— Вика Сахарчук, Белорусский государственный медицинский университет.
Нас всех еще переполняют воспоминания о пережитом штурме. Рассказываем друг другу, кто где стоял, кого как брали. Пытаемся восстановить подробности. Выясняется удивительная вещь. У многих из нас остались в памяти лишь какие-то фрагменты, из которых никак не склеивается цельная лента воспоминаний. Провалы между фрагментами—от нескольких секунд до нескольких минут. Кто-то не слышал крика в микрофон. Кто-то в упор не помнит, как его запихивали в автозак.
В психологии это называется «состояние аффекта».
Наша Медик осторожно ощупывает свой подбородок.
--Посмотрите, как это выглядит?
Мы смотрим. Молчим. Даже в полумраке камеры выглядит «это» плохо. Во время штурма ОМОНовец выбил у Вики из рук термос с крутым кипятком. Профессионально, как выбивают оружие у особо опасного преступника. Она едва успела вскинуть голову. Можно сказать, повезло: большая часть лица цела. Но подбородок все-таки обварило.
--Девчонки, волдыри есть?
-- Есть.
Весь подбородок красный, среди этой красноты надулись еще и какие волдыри! Что-то лопнуло и сочится бесцветной дрянью. Конечно, это надо обработать. Принцип «врачу, исцели себя сам» не проходит: в камере нет медикаментов. Вика решительно встает и стучит в дверь.
--Вызовите врача!
-- В изоляторе временного содержания врач не положен!
--Мне срочно нужна помощь!
--В таких случаях мы вызываем скорую
--Тогда вызовите «Скорую»!
--Сейчас пойду, доложу начальнику.
Через час мы снова начинаем молотить в дверь. Список нуждающихся во врачебной помощи пополнился: у Насти начался сильный приступ гастрита.
--Вызовите скорую!
--Я же сказал, доложу начальнику. Начальник разберется.
Еще через час приходит начальник тюрьмы.
--Чего вам надо?
Мы в очередной раз требуем «Скорую». Был бы кто с астмой или сердечным приступом—за это время десять раз помер бы.
Через 3 часа долбления в двери и криков приезжают врачи. Настю и Вику забирают в больницу. Обгорелыми спичками на клочке бумаги мы нацарапываем им телефоны друзей. Попросить в больнице телефон. Позвонить такому-то. Передать, где мы находимся Сказать, чтоб не волновались..
Все, кто сильно кашляет, тоже просятся на осмотр.
Меня слушает хмурая женщина. Я рассказываю ей про Майдан. Она прерывает меня :
--Зачем вы хотите разжечь войну?!
Как говорится, «так великого комбинатора еще никто не называл…» Этот тезис даже мне в новинку. Значит, протестовать против лжи нарушения законов есть разжигание войны? Театр абсурда…
Диагноз: Белорусское телевидение. И значит, надо пользоваться случаем, рассказывать правду. Хотя бы так—глаза в глаза, кому сможешь. Если не переубедить, то хотя бы заставить усомниться и задуматься.
Тюремные реалии подогнаны под одно требование: сломить волю. Напугать. Подчинить.
Вечерний обход часов в 11 ночи. Всех выводят из камеры, строят у стены и проводят перекличку. Еды по-прежнему нет, но есть никто не хочет. А вот спать… После обхода уже подумываем, как бы нам вдвенадцатером уместиться на «сцене». Но дверь снова открывается. На пороге—несколько людей в форме, начальник тюрьмы, охранники.
--Вставайте, сейчас будем пальчики откатывать!
Не сразу доходит, что это означает дактилоскопию. Мы в растерянности. Разве мы уголовники? Идти или нет?
Это уже потом нам обьяснят, что до суда брать отпечатки у задержанных они не имели права. А сейчас начальник тюрьмы угрожает:
-- Кто пальчики не откатает, все 10 суток передач получать не будет!
Врет, конечно. Не сразу, но получит свои передачи единственная «забастовавшая» камера, где сидели умные женщины в возрасте. Но мы-то этого не знаем. Мы представляем себе 10 суток в холоде, на голых досках, без еды и, пардон, туалетной бумаги.
Все-таки идем. Хотя сейчас я уверена, что следовало отказаться.
Снятие отпечатков превращается в получасовую отвратительную процедуру. Нас фотографируют в профиль и анфас, будто зэков, с какими-то гадостными полосатыми номерочками в руках—ну просто как в кино!. Снимают на камеру, задают вопросы.
Я начинаю понимать, что весь этот аттракцион в стиле ГУЛАГа имеет скорее психологическое, чем практическое значение. В очередной раз горестно жалею, что не пошла получать второе высшее образование на юрфак. Четкое знание своих прав—вот чего нам не хватает. И ОНИ этим пользуются—нагло и бессовестно.
В камере с руганью пытаемся отмыть с ладоней черную едкую краску. Вода в трубе над санузлом –просто ледяная. С остервенением тру ладони.
После всего этого долго не можем успокоиться. Наконец накопившееся изнеможение берет свое. Народ начинает валиться на «сцену» и засыпать. Не снимают, а наоборот, поплотнее застегивают куртки: по камере вовсю гуляет холодный сквозняк, от пола тянет морозцем.
Засыпающим я пою колыбельные, которые на самом деле совсем не похожи на колыбельные: первая из них—это «Идиотский марш» Олега Медведева.

Кругом зима, опять зима, снега черны, как всегда
Они привыкли растворяться во тьме.
Кругом чума, опять чума, твои пусты города—
Они привыкли плыть по этой чуме…
И кто-то может слушать Боба, кто-то—«Ласковый май»…
Почем пророки в идиотском краю?
Гитару брось и бабу брось, и как жену обнимай
Обледенелую винтовку свою.

Который год скрипит земля, но мир светлее не стал,
Тебе всё это надоело—и вот
Поет труба, присох к губам её горячий металл:
Она друзей твоих усталых зовет.
И ты был слаб, и ты был глуп—но все мосты сожжены,
Их не вернуть, они не смотрят назад.
И ты встаёшь, и на плечах твоих рассветы весны
Как генеральские погоны, горят…

«Марш» длинный, а потом еще несколько песен на стихи Владислава Крапивина. Почти все слушатели уже вытянулись на досках и закрыли глаза.
Забавно: песни, которые я люблю уже очень-очень долго, оказались написанными как будто сегодня, как будто в этой камере, как будто после Площади.
Долго сижу и смотрю на спящих: не могу взять в толк, как мы все здесь уместимся. Кристина будит всех и командует сдвинуться, люди ложатся очень плотно на бок, прижимаются друг к другу. И все равно—хоть плачь—все выдохнули и максимально сплющились, а двоим места не хватает.
Мы отодвигаем от стены Любу Титову—маленькую худенькую девочку, черноволосую, с огромными черными глазами, как у византийских святых. У нее очень нехороший кашель—глубокий, надрывный. Не стоит ей лежать всю ночь, прижавшись спиной к холодной стене. А у меня все-таки—походный опыт, пару раз даже ночевала зимой на снегу.
Через 6 дней и у меня будет такой кашель, как, впрочем, у доброй половины девчонок. Но и тогда будут находиться люди, которые отодвинут меня и лягут спиной к стене.
Двое девушек, которые не вместились, ложатся сверху, поперёк ног. Я засыпаю, будто проваливаюсь в темноту—ни снов, ни страха—ни-че го. Последнее ощущение: хочется пить, но вода из крана над «санузлом» внушает отвращение даже дистанционно. Не встану…
То, что случилось в эту ночь, потом будет сниться мне еще не раз. И каждый раз я буду подскакивать в холодном поту.
Среди ночи я проснулась оттого, что начала задыхаться. Грудь сдавило удушье, воздуха как будто не стало, нечего было вдохнуть. Я в ужасе открыла глаза: режущий, тоскливый, свет лампочки пробивался как сквозь желтое облако хлора. И тишина, тишина и панический страх… Неужели в камеру пустили газ?! Почему никто не чувствует?! А может, все уже умерли? Я спросонок начала тормошить соседей, пару девчонок, которые еще не крепко спали, подскочили, стали меня успокаивать. Тут наконец-то я смогла вдохнуть, поняла, что это что-то прихватило меня одну, а с остальными все в порядке. Но еще полчаса не могла заставить себя лечь обратно. Мне казалось, как только лягу, тут же стану снова задыхаться.
Не одну ночь потом, даже на свободе, я просыпалась от приступов удушья, и мне казалось спросонок, что желтые круги в глазах—это желтые лампочки.

24 марта. На ОКРЕСТИНА 3. Легенды. Невидимка в валенках. Синий “Фольксваген”
После протоколов у нас отобрали сумки и мобильники и затолкали в большую камеру с двухэтажными нарами. Те несколько часов, которые мы там сидели, люди лихорадочно рассказывали друг другу все, что они видели и слышали на Майдане, жадно слушали друг друга.
Оттуда, я думаю, пошло гулять немало крылатых, уже полулегендарных рассказов.
Например, о знаменитом дедушке-ветеране, который неведомо каким способом сумел пронести на площадь две пары валенок, да еще и с калошами. На одном валенке синенькими нитками было вышито «Свобода».
С этими валенками потом вышла, как рассказывают, очень интересная история. Ту самую пару, со «Свободой», одела в последнюю ночь какая-то девушка, чтобы не отморозить ноги. Во дворике на Окрестина ее поставили у самой стены рядом с задержанным журналистом-канадцем. За ними «в затылок» стояло еще довольно много людей. Шум, гам, людей по одному, по двое начинают отводить в здание, чтобы составлять протоколы.
И тут девушка говорит:
«Надо снять валенки и одеть ботинки, а то снимут нас на камеру и станут говорить:вот какие бомжи собрались на площади—в валенках».
Она аккуратно снимает валенки, прячась за спины, достает из рюкзака свои ботинки, ногами на снег –и переобулась. А валенки тихонько ставит у окрестинской стены.
Когда почти всех уже увели, у стенки остались стоять канадский журналист и… валенки! Тут милиционеры засуетились. Они никак не могли взять в толк, откуда там взялись валенки. Кто-то сбежал и бросил их—чтоб не мешали? Или это невидимка стоит в валенках? Все так страшно серьезно, а тут—одинокие валенки, поставленные к стенке…
Один из милиционеров предложил канадцу, чтоб тот забрал эти валенки с собой—как сувенир на память о Беларуси.
Как мы узнали потом, талисман из валенок получился, прямо сказать, никакой: вляпали канадскому гражданину в белоруском суде 15 суток. Кстати, позже я встречала парней, которые с ним сидели. Говорят, держался посланец северной державы очень неплохо. Единственное что сказал после суда: «Я за несколько дней увидел здесь столько нарушений прав человека, сколько не видел за предыдущие 20 лет».
В камере на «Крестах» (так с чьей-то легкой руки мы начали называть приемник-распределитель на Окрестина), я впервые услышала замечательный анекдот:
В ночь на 23 марта милиция останавливает машину на подступах к Октябрьской площади. Досматривают машину. Милиционер водителю, грозно:
--Еду, горячий чай, теплые вещи – везете?
--Нет, нет, упаси Боже!
--А что везете?
-- Да так—сигареты, наркотики, водочка…
--А, ну, проезжайте, проезжайте!
Еще одну «автомобильную» историю рассказали очевидцы. В те дни ГАИ запрещало легковым машинам останавливаться на Площади. А если кто, проезжая, сигналил демонстрантам,-- тут же фотографировали машину и записывали номера, а чуть подальше останавливали и проверяли права.
И вот, проезжавшая легковушка сигналит лагерю. Мгновенно подскакивает ГАИшник, машет палочкой, тормозит эту машину буквально через 300 метров, возле Нулевого километра. Водитель спокойненько подчиняется, выходит и протягивает постовому документы.
А в это время с заднего сидения легковушки выбирается мужик с огромной сумкой и радостно чешет прямиком в оцепление.
Интересно было вспоминать, как люди проносили палатки. Но эти ухищрения мы пока описывать не будем.
Может, еще пригодятся…
Там же, на Крестах, мне рассказали Историю о Секретаре БРСМ. «Герой нашего времени, вполне поверивший сообщениям БТ и газет, в искреннем возмущении приехал на площадь посмотреть на «гнусных уродов», «укуренных отморозков». И чем-то не понравился товарищам из спецназа. Когда ему заламывали руки, он орал: «Что вы делаете?! Да я же секретарь БРСМ! Да я же сам за Лукашенко голосовал!». Однако ни ментов, ни судью, это особо не тронуло. Дали болезному 10 суток и отправили сидеть в камеру с «политическими». Ребята старались относиться к нему терпимо и с пониманием: все-таки их много, и они все вместе, а он один....Но, говорят, было ему всё-таки очень не по себе.
Так мы сидели и развлекались историями. А еще—пели, потому что иначе некоторые могли и заплакать. Особенно девочки—студентки 1-2 курсов. А таких хватало. Они думали о том, что скажут им родители и как жить дальше, если их отчислят. Мы им рассказали, что совет ректоров польских университетов принял решение: всех отчисленных студентов из Беларуси принимать доучиваться в Польше. Там даже организован специальный фонд имени Кастуся Калиновского.
-- Так что не реветь, студенты! Доучитесь в Варшаве!
Но каждый понимал: Варшава, это, конечно, неплохо, однако уезжать из страны никому не хочется. И непонятно, как потом возвращаться обратно. Будет ли действовать в Беларуси диплом европейского образца? Не окажутся ли эти девочки ненужными своей Родине?
Где-то после обеда (в смысле, обеденного времени, потому что кормить нас, естественно, никто не стал) лязгнул в двери замок.
-- На выход! Всем стать лицом к стене!
Странно, но после какого-то раза перестаешь воспринимать такие вещи как нечто неестественное, отвратительное. Психика, спасая свою целостность, адаптируется к ненормальным условиям . Командуют--становишься. И сам пугаешься своей тупой готовности подчиниться.
-- Сейчас мы вас отведем в автобусы!
--Куда вы нас везёте?!
--Куда-куда? На суд!
Идем по какому-то коридору, спускаемся в еще один внутренний дворик, где стоят автобусы. Стекла выше половины затемнены, на них наклеена темная пленка. В автобусе четверо ОМОНовцев с дубинками и газовыми баллончиками.
-- Сидеть тихо! В окна не высовываться, не кричать!
Мы притихли. И вдруг кто-то показывает на забор: над ним высовывается человек с фотоаппаратом.
-- Журналисты! Нас ждут журналисты! – выкрикивает кто-то. Лица в автобусе приметно веселеют.
Выезжаем за ворота и сразу как вспышка в глаза -- у ворот стоит толпа, человек с полсотни. Стоит уже явно далеко не первый час.
--Там моя мама!—отчаянно кричит, вскакивая на ноги, девчонка-первокурсница. Автобус взрывается криком. Мы вскакиваем, приникаем к окнам там, где они прозрачны, колотим ладонями по стеклу, машем руками. Рев ОМОНовцев никого не останавливает. Там, снаружи, под колеса летят цветы.
На повороте наперерез автобусу кидаются люди. Мелькают фотоаппараты, камеры. Кто-то рядом плачет, но это скорее слезы радости.
Это было очень важно: почувствовать, что мы не остались один на один с Системой, что нас поддерживает множество людей, что нас не оставят в беде. Это было не менее важно, чем вода или еда. А может быть, на тот момент даже и более.
Сразу же на выезде, не успели мы вывернуть на улицу, за нами плотно пристроился синий микроавтобус «Фольксваген». Рядом с водителем сидела женщина с фотоаппаратом, и кто-то еще был на заднем сидении. Весь автобус зашептался: «Правозащитники, правозащитники». Мы махали им в заднее окошко, и они отвечали нам, высовывая руки из боковых окон. За микроавтобусом шла колонна из нескольких легковушек, одна девушка узнала среди них машину своих родителей.
«Фольксваген» в голове «погони» шел за нами очень аккуратно, плотно, ровно, не отставая на светофорах и поворотах, через весь Минск. Мы выглядывали в окна, несмотря на все окрики. Пару раз останавливались на красный свет бок о бок с городскими автобусами. Мы пытались как-то просигнализировать пассажирам, махнуть рукой. Бесполезно. Погруженные в себя, безразличные люди, непонимающие лица. Как будто они живут в каком-то другом городе, как будто не их коллег, знакомых, сограждан молотили вчера на Октябрьской! «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу!»
А возможно, они действительно НИ-ЧЕ-ГО, ничегошеньки не знали. Когда я думала об этом, у меня просто руки опускались. Но стоило глянуть на синий «Фольксваген», неотступно следовавший за нами, на старый добрый «Фольксваген», похожий на верного пса,-- и тоска и страх сразу отпускали.

Я надеюсь, что это слухи.

Говорят, что несколько человек, пришедших поддержать Татьяну Дедко к корпусу БГЭУ, были задержаны. Моежт ли кто-нибудь уточнить либо опровергнуть эту информацию?

добавление: 11 человек были задержаны и отпущены через несколько часов.

http://fox-unexisted.livejournal.com/91968.html
http://fox-unexisted.livejournal.com/92182.html
http://fox-unexisted.livejournal.com/92444.html
http://fox-unexisted.livejournal.com/92923.html
http://fox-unexisted.livejournal.com/93153.html
http://fox-unexisted.livejournal.com/93379.html
http://fox-unexisted.livejournal.com/93555.html
http://fox-unexisted.livejournal.com/93727.html