кухня - И о политике

Необходимая преамбула.
Эти Мартовские дневники - не мои. Их написала участница всех событий - по моей просьбе. По мере продолжения я буду стараться публиковать их.

03. 03.06
Возможно, когда-нибудь нас будут убеждать, что всё было не так… Память тоже можно стирать и переписывать, как и книги, газеты и документы. Черновик…
Может быть, эти файлы помогут тогда мне или кому-нибудь вспомнить, как всё было на самом деле. Если кто-то осмелится вспоминать, если кому-то это будет нужно. Я верю, что будет. Поэтому буду записывать все, что увижу и услышу. В эпоху информационных войн еще больше, чем тысячу лет назад, нужны анонимные летописцы.
Зовите меня просто Дана.
Я—маленький человек. Фродо Бэггинс в архетипе. Не боец, не агитатор, не горлан, не главарь. Мне очень страшно. Но я буду делать то, что считаю своим долгом. Иначе это уже буду не я, а нечто отвратное, трусливое и безразличное в моей шкуре. Взять кафкианскую «Муху» и вывернуть наоборот. Там у человека, превратившегося в чудище, сохранялось человеческое сознание. Здесь все было бы наоборот. В моем теле поселилась бы убогая тварь, а я как личность просто умерла бы. Спорный вопрос, что страшнее.
Вчера я второй раз в жизни ходила на политический митинг. Это была встреча Александра Миллинкевича с минскими избирателями. Вроде бы мирная штука—но ощущения, надо сказать, как будто находишься в оккупированном городе. Прекрасно помню 1994 год, избирательную кампанию Лукашенко. Когда он на площадях собирал огромные толпы избирателей, никто и не пробовал препятствовать им, оцеплять площади или разгонять людей дубинками. При всем негативном отношении тогдашней власти—таких слов, как «несанкционированное шествие», тогда и слыхом не слыхивали.
Зато вчера… вчера было очень страшно.
В принципе, а еще 28 февраля увидела на подъезде листовку—«Милинкевич приглашает на Площадь Свободы»—и решила сходить. Второго марта спокойно работала в офисе, особо не волновалась—ну встреча и встреча. После обеда позвонил Пашка и очень странным голосом (никогда у него такого не слышала) сказал, что Александр Козулин пытался пройти оцепление, чтобы выступить на так называемом 3 Всебелорусском народном сходе. Народный сход охраняли от народа довольно-таки рьяно. Кандидата в президенты, уже немолодого интеллигента, бывшего ректора вуза, за попытку обратится к людям избили трое спецназовцев. Среди них—небезызвестный командир СОБРа Дмитрий Павличенко, которого считают причастным к исчезновению Захаренко, Гончара и Красовского. После избиения Козулина затолкали в машину и увезли в милицию. У журналистов, которые снимали сие действо, попытались отобрать пленку. Те бросились бежать, вскочили в машину, и кто-то из охраны выстрелил им в лобовое стекло и по колесам.
Вот тут-то у меня и щелкнул спусковой крючок страха. Первой мыслью было: если так поступили с известным человеком, кандидатом в президенты, -- значит, чувствуют, что им можно абсолютно ВСЁ. Значит, так запросто могут и с нами всеми. Избить, поломать ребра, скрутить, расстрелять.
Но страх ничего не меняет в общей расстановке принципов. Он как бы существует отдельно. Естественно, я тут же предложила Пашке идти на встречу вместе. К этому времени я уже знала: Мингорисполком не дал разрешения на эту встречу, она будет—как это говорится на новомодном жаргоне -- несанкционированным митингом.
В таких случаях срабатывает «эффект задницы». Я так называю то состояние ярости и безразличия к возможным последствиям, когда ужасно хочется и непременно нужно для душевного здоровья встать и заявить :
Да пошли вы все в задницу!
И в такие моменты ты обретаешь полнейшую духовную цельность и экзистенциальное тождество с собой.
Мысленно я такое сказала, и полегчало. Однако, если честно, оставшиеся пару часов трусила я ужасно и представляла много неприятных вещей, типа отбитых почек, свороченного носа и проч. Работалось плохо, что естественно. В голове была какая-то гулкая пустота.
В 18. 10 мы были на Площади Свободы, у Старой ратуши.
Еще на подходе—мы поднимались туда от станции метро «Немига»-- бросилось в глаза оцепление. Все пространство перед Троицким собором и некторые боковые улочки были обнесены желтой лентой с надписью «Проход запрещен. Милиция…» и что-то там такое. За лентой стояли милиционеры в форме и люди в штатском.
Да, КГБ, небось вывело тогда в поле добрую половину своего полевого состава в Минске! Эти «добровольные помощники» напугали меня куда больше, чем люди в форме. С теми, по крайней мере, всё ясно. Работа такая у них, и нанимались они совсем не лупцевать мирных граждан, а бороться с преступниками. Да и лица у них были какие-то… более интеллигентные и вменяемые, что ли.
Совсем другое дело—эти, черные. Почему-то все они были либо в черном, либо в землисто-сером. Плечистые звероватые молодые парни или крепкие молчаливые мужики с невыразительными, будто бы стертыми лицами. Черные пуховики и куртки, черные вязанные шапочки, как у чеченских боевиков или русских бандитов. Абсолютно каменные скулы, глаза пустые, а в лицах что-то.. безжалостное и совершенно невменяемое. У меня на такие штуки чутьё, недаром выросла в рабочем квартале, где нет-нет да и кого-нибудь калечили, а то и били до смерти. Так вот, ТАКИХ я бы обошла у себя в квартале десятой дорогой от греха подальше. Знакомый типаж.
Нас разделяли только хлипкие ленточки. Они стояли молча, неподвижно, и рассматривали всех, кто шел на Площадь Свободы.
На плошади уже собралось тысячи три народу, не считая тех, кто пытался пройти из боковых улиц или остался за оцеплением. Покричали «Жыве Беларусь» и «Милинкевич». Мы с Пашей крутились в толпе, пытаясь найти знакомых и разобраться, где милинкевич и что делать. Потом кто-то сказал, что надо идти через мост на проспект Машерова, и вся эта толпа потекла.
Шли очень медленно и организованно. Изредка доносились мегафонные вопли «Уважаемые граждане! Расходитесь!». Ага, счас!
Принцип задницы…
Я смогла как следует разглядеть тех, кто шагал со мной плечо к плечу. Лица, в основном, интеллигентные. Много людей возрастом явно за тридцать, даже пожилых. Ложь, что в таких митингах участвует в основном молодежь. Я своими глазами видела маленькую бабушку с палочкой, которая бодро шибовала вместе с толпой. Её пытались уговорить отойти в сторону: «Бабушка, ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕТЕ?»,-- спрашивал чуть ли не каждый второй. Она только улыбалась и тихо говорила: «я с вами, сыночки».
Оружия или хотя бы палок я не видела ни у кого. Только у одного бородатого дядьки была телескопическая удочка, которую он раздвинул и привесил к концу её джинсовое полотнище.
Были, конечно, среди толпы такие кряжистые мужики в возрасте, которые держались друг друга, осаживали молодых. «Держитесь все вместе, кучкой,-- заботливо сказал один из них молодым пацанам». «А можно и нам в вашу кучку?—спросила я. И человек, идущий рядом, сказал с улыбкой: «Конечно!»
Однако больше было совсем небоевого народу—молодых девчонок, каких-то совсем мелких пацанов, женщин, патлатых и очкастых интеллигентов разного возраста.
На проспекте Машерова, рядом с Домом физкультуры нам перегородила дорогу цепочка ОМОНовцев. Мы с Пашкой были не в самых первых рядах, но довольно близко.Я их хорошо рассмотрела.
Солдаты оцепления были в темной форме, в шлемах с закрытыми лицами, со щитами и дубинками. Причем щиты были совсем не закругленные пластиковые—а металлические, с довольно острыми на вид краями. Долбанет таким в лицо—и как минимум на всю жизнь останется шрам.
Сначала в них полетели снежки, потом это быстро прекратилось. Мы стояли рядом с ними, лицо в лицо.
Народ начал орать: «По-зор! По-зор!». А потом по-беларуски: «Гань-ба!». А что еще можно было делать?
Средневековый рыцарь мог в одиночку разогнать человек 20 вооруженных крестьян. Поскольку был профессиональным воином, с детства тренированной машиной уничтожения. Но при этом у крестьян были хоть какие-то шансы долбануть его по башке цепом и стянуть с коня. У нас же не было ни-че-го!
Они стояли стеной, как рыцари на групповых боях—бугуртах. Но на историческом фестивале, когда рыцари идут стенка на стенку, перед этим устроители строго проверяют, прочна ли броня, хороши ли мечи у бойцов. Т.е, в равны ли их шансы. Здесь же мы были просто безоружны, беззащитны перед тренированными убийцами, с головы до ног в защите и броне.
Жутко неприятное ощущение. Очень не хватало на нашей стороне этакой закованной в железо «свиньи»-- клина рыцарей в тяжелых латах, который может прошибить такую стенку или хотя бы сражаться на равных.
Мы стояли и ждали. Кто-то показал мне огромную искусственную розу, плывущую над толпой, и сказал, что где-то там идет Миллинкевич.
Роза свернула направо, к заднему крыльцу Дома Физкультуры, и толпа пошла вслед за ней, вдоль щитов.
Когда спецназовцы из оцепления поняли, что мы проходим мимо и не кидаемся в драку, они начали колотить дубинками по щитам и орать что-то вроде: «Ну! Идите сюда! Козлы!» Но никто не реагировал.
Миллинкевич, окруженный кучкой людей, встал на крыльце. Мы сгрудились вокруг. По рукам передали мегафон. Сначала речь держал Калякин. Говорил горячо, но довольно общими словами, о лжи официальных властей и СМИ, о несправедливости, о контрактной системе, преследованиях инакомыслящих. Честно говоря, не впечатлило. Уж больно общо.
Потом говорил Миллинкевич. В принципе, о том же плюс тезисы из программы. Как-то я к этому моменту то ли устала, то ли начала отвлекаться на окружающих. Помню только, как дрожал и срывался его голос. Явно человек не привык выступать с мегафоном, на морозе и ветре, перед большим количеством людей. А еще лицо показалось мне издалека усталым, как будто ему на плечи легла какая-то очень большая ноша или ответственность, и отступать уже некуда.
В процессе сих речей мы надували голубые шарики и отпускали летать над толпой, садиться на плечи и головы—и снова подпрыгивать от гулкого удара ладонью.
Какой-то парень бродил в толпе и раздавал джинсовые ленточки. Он повязал нам с Пашкой ленточки чуть выше локтя и попросил меня, чтоб я ему повязала тоже. В этом было что-то от рыцарских времен.
Потом я начала оглядываться, чтобы понять, сколько же нас собралось у метро Немига. «Вот бы подняться повыше и увидеть, сколько нас», -- сказала я. И тут же незнакомый парень сзади подхватил меня и приподнял над толпой. Количество прикинуть я не смогла. Зато увидела, как из-за Кафедрального собора идеально ровной змейкой, как роботы-тараканы выбегают омоновцы. Почему-то меня больше всего напугала эта механистичность и бесцельность. Все в одинаковой черной форме, с круглыми головами-шлемами, на идеально одинаковом расстоянии друг от друга. В толпе испуганно вскрикнула какая-то девчонка, пробежал шепот: «Смотрите, сколько их много!».
Вскоре после этого Миллинкевич досказал речь и попросил нас разойтись, не вступая в «полемику» с милицией – «ведь у нас мирное собрание»
Когда он сходил с крыльца, вокруг него люди взялись за руки и вели, закрывая своими телами, до автомобиля.
К счастью, всё обошлось без драки. Толпа тут же принялась рассасываться. Однако те, черные, все прибежали, бежали строем, страшно и бессмысленно, потом непонятно для чего развернулись и побежали к Свислочи.
Я наблюдала за этим всем с моста, когда два милиционера подошли, взяли меня за локти потребовали «не мешать проходу граждан». Граждан на пешеходной дорожке в этот момент на расстоянии метров эдак десяти видно не было. Ну ладно, хоть в кутузку не упрятали за наблюдение за нашим доблестным спецназом. Настаивать на своём праве постоять я не стала. На том и разошлись.
Я перечитываю книги. Вышел срок.
Перечитываю любимые книги.
Они так дружески глядят на меня с полки--
Крапивин, Толкиен, Короткевич,
Раткевич, Льюис и Герман Гессе.
Книги—мой дом, мой уют и мои друзья.
Мой валидол и тихий свет в зимней ночи.
Очень скоро
Я в ней затеряюсь. Там, куда книги не возьмёшь.
Но вы и там останетесь со мной.
По слову, по слезинке на странице
Я унесу вас с собою в сердце.
Прощайте.
Я перечитываю книги.